В канун Сочельника
Круглов А.В.
Вечер стоял прекрасный. Погода была свежая, бодрая, но не такая холодная, что «боязно нос высунуть».Небо темно-синее, чистое, все звездочками усеяно, а звездочки так и мигают в безбрежной высоте, точно улыбаются оттуда. Снег, как белою скатертью, обтянул все улицы. Идешь — под ногами хрустит. И что-то праздничное, бодрящее разлито в воздухе, будто не только люди, но и вся природа напряженно и нетерпеливо ждет Рождества. Улицы против обыкновения людны, во всем городе оживленно, потому что открылась мясная ярмарка и продажа елок, разных украшений и игрушек в балаганах уже началась. Из уезда много народу наехало: кто за покупками, кто за детьми, чтобы взять их на святки домой… Движение, шум, говор даже там, где в обыкновенное время царит полная тишина. Сани то и дело проносились мимо нас, со свистом прорезывая снег полозьями и обдавая нас изредка комьями снега. От лошадей пар валил… Нам было весело, шутя и болтая, бежали мы по Копленской улице.
— А того-то медведя надо купить непременно! — заявил вдруг Петя.
Мы уже заранее ходили на рынок — приглядеться и прицениться, теперь шли мы, чтобы покончить дело с покупками.
— Какого медведя? — спросил я.
— А что в балагане Волкова… на дыбы встал, неужели забыл?
— А-а… помню!
— Надо купить!
— Медведь хороший… только…
— Что?
— Дорог ведь он, Петя!
— Что за важность! Нынешний год — не прошедший: есть на что!..
— Так-то так… да ведь не один медведь!
— Знаю, что не один… так что же?
— Хватит ли?
— Вот еще выдумал… Давай — сочтем… Свечей…
И мы, бежа вприпрыжку, начали снова делать умственные выкладки.
Вдруг в воздухе пронесся резкий свисток локомотива.
Я невольно вздрогнул.
— Что ты? — рассмеялся Петя. — Ведь это машина… вагоны собирает к поезду.
— Разве уж семь скоро?
— Да как же? Мы в шесть вышли!
Вокзал железной дороги находился в стороне, в нескольких саженях от нас.
— А ведь сейчас Володя Козырев уезжает! — произнес я в виде замечания.
— Говорил разве тебе?
— Говорил… Я видел его вчера.
— Давай забежим? — предложил Петя.
— Зачем?
— Да так… Володьку проводим…
— Успеем ли?
— Еще бы! Рынок до десяти открыт…
Я согласился, и мы свернули в переулочек, который вел прямо к вокзалу.
Народу было довольно много, так как крестьяне, служащие в городе, спешили на праздники домой. Локомотив, маневрируя, бегал по рельсам, прицепляя один за другим небольшие вагоны. Раздавались резкие свистки, чугунное чудовище пыхтело, выпуская клубы пара, которые эффектно расплывались в воздухе. Мы везде искали отъезжающего товарища, но не могли его найти. Между тем пробил уже первый звонок.
— Да где же он? — недоумевали мы, ходя по платформе.
— Верно, уж уехал, — решил Воронцов.
— Да когда же?
— Вчера, видно!
— Поздно было…
— Ну, завтра… далеко ли ему ехать?
— Батюшки мои! Родимые! Ох, беда-бедешенька! — вдруг точно вырвался откуда-то болезненный крик, выделившись отчетливо среди общего говора и гама, царивших на платформе.
— Что это? — вопросительно посмотрели мы с Петей друг на друга.
И мы бросились туда, где уже собралась небольшая кучка людей.
— Батюшки мои! Сердешные! Что же мне теперь делать-то?
Какая-то старуха в нагольном полушубке, в поношенном платке на голове сидела на холодных плитах платформы и рыдала.
— Что ты ревешь? Что такое случилось? — спрашивали ее.
— Ох, батюшки! Тошнехонько мне… помрет он теперь… не видючись со мной, помрет…
— Да что у тебя?.. Эй, бабка, слышь: что случилось? — обратился к ней жандарм, протискиваясь сквозь толпу.
— Билет, родненький, билет…
— Что — билет? Утеряла?
— То-то и есть, милые мои… утеряла…
— Да ты поищи хорошенько!
— Искала уж, касатик, сбилась искамши… да нету-ти!.. Что мне теперь делать-то?
— Без билета нельзя! Оставаться придется!..
— Ну, ничего, в городе веселее, — пошутил кто-то, но сейчас же, поняв всю непристойность шутки, юркнул в толпу и скрылся.
— Ох, горе мое лютое!.. Умрет он теперь… умрет! — рыдала баба.
— Кто умрет?
— Сыночек мой, сыночек, болезные!
— Отчего умрет?.. Болен он разве?
— Дюжо (очень) болен… дюжо… Грамотку получила… Без надеждушки болен… И деньги-то я у чужих людей заняла, хоть последние-то минуточки захвачу, думала… увижу его… А што теперь мне?
И она в отчаянии упала лицом на холодные камни.
— Экая беда! — пожалел кто-то из толпы.
— Внимательней надо быть… не так, — посоветовал солидный господин в енотовой шубе.
— Жалко, бедную, жалко! — покачал головою купец и отошел в сторону.
— А ты далеко едешь, бабушка? — вдруг обратился к лежавшей старухе Петя.
Он все время стоял сосредоточенный и несколько бледный. Его, видимо, взволновало горе старухи. Он и теперь говорил не совсем твердым голосом.
— Далеко ли едешь? — повторил он снова, толкнув старуху, которая ничего не ответила на его первый вопрос.
— До Н-ой станции, кормилец! — произнесла она, не подымая головы. — До Н-ой станции…
— Далеко это?
— Далеко, далеко…
Рыдания душили ее.
Петя посмотрел на меня.
Я понял его взгляд. Мне и самому было глубоко жаль бедной старухи…
— Далеко ведь, — шепотом произнес я, желая помочь и в то же время чувствуя, что дать надо много, пожалуй,… все!
— Сын умирает… Неужели, Саша, тебе… Я вспыхнул и поспешно ответил приятелю:
— Нисколько…
— Тогда…
Он не кончил и бросился бегом в вокзал. Я последовал за ним и догнал его уже у кассы. Все деньги были у него.
— Что стоит до Н-ой станции? — дрожащим голосом промолвил Петя, подходя к оконцу кассы.
— Которого класса?
— Третьего!
— Пять рублей сорок!
Петя молчал с секунду, видимо еще колеблясь.
— Дайте! — произнес он громче обыкновенного и подал кассиру две трехрублевые бумажки — все наше богатство!
Через минуту мы были уже около старухи, которую подымал жандарм.
— Бабушка, бабушка, возьми вот! — сказал Петя, подавая ей билет.
— Касатик ненаглядный! Да где же ты нашел? — воскликнула старуха.
— У дверей нашли!..
— Милые вы мои!.. Дай вам Бог…
Она быстро упала на колени и поклонилась нам в землю.
Петя побежал от нее с такой поспешностью, будто он спасался от погони.
Я бросился за ним.
Когда мы уже сбегали с крылечка вокзала, раздался второй звонок.
Едва переводя дух, уставшие, остановились мы посреди улицы и молча взглянули друг на друга.
Я не знаю, что в эту минуту чувствовал Петя, но мне было как-то особенно хорошо, так хорошо, как никогда еще я не чувствовал себя… именно в эту минуту…
— Домой? — спросил я тихо Петю.
— Куда же? — отвечал он вопросом. И мы пошли домой…
Почти всю дорогу мы молчали. Только подходя к дому, Петя обратился ко мне:
— Тебе не жаль?
Я ничего не отвечал.
— Нельзя было, Саша… ведь сын умирает, а мы… Как она рыдала!.. Обойдемся и без елки один год! Я рад… ей-Богу рад!
Я и сам был рад. Мне было жалко, что мы остались без елки, но в то же время чувствовалось, что дело сделано хорошее, что иначе и не следовало… Я сердцем сознавал, что, поступи иначе, может быть, воспоминание о рыдающей старухе отравило бы все наше веселье…
Мы остались без елки — и все-таки нам было весело…
При виде нарядной елки у купца мне стало невольно грустно от мысли, что вот и у нас могла бы быть такая же… Но только на одну минуту смутилось мое сердце, полное счастья.
Это было то внутреннее, глубокое счастье, которое испытываешь только тогда, когда чувствуешь себя виновником чужой радости, когда сознаешь, что, хотя чуточку людского горя да убавил, что чрез тебя хотя одною слезою меньше стало в мире!.. Года пройдут, и не забудешь этих минут… Счастье, счастье!.. Есть одно только счастье, друзья мои! Наше счастье — в счастии других. Счастлив тот, кто разливает вокруг себя радость, свет: облегчает горе, осушает слезы! И нет тяжелее муки, как сознание, что чрез тебя плачет кто-нибудь в мире. Скоро ли, долго ли, но эти слезы отравят всю твою радость, все твое шумное, блестящее веселье — мнимое, ошибочное счастье жизни!
Серебряная метель
В.А. Никифоров-Волгин
До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной «Христос рождается, славите» и снится по ночам в виде веселой серебряной метели.
В эти дни ничего не хочется земного, а в особенности школы. Дома заметили мою предпраздничность и строго заявили:
— Если принесешь из школы плохие отметки, то елки и новых сапог тебе не видать!
«Ничего, — подумал я, — посмотрим… Ежели поставят мне, как обещались, три за поведение, то я ее на пятерку исправлю… За арихметику, как пить дать, влепят мне два, но это тоже не беда. У Михал Васильича двойка всегда выходит на манер лебединой шейки, без кружочка,— ее тоже на пятерку исправлю…»
Когда все это я сообразил, то сказал родителям:
— Балы у меня будут как первый сорт!
С Гришкой возвращались из школы. Я спросил его:
— Ты слышишь, как пахнет Рождеством?
— Пока нет, но скоро услышу!
— Когда же?
— А вот тогда, когда мамка гуся купит и жарить зачнет, тогда и услышу!
Гришкин ответ мне не понравился. Я надулся и стал молчаливым.
— Ты чего губы надул? — спросил Гришка.
Я скосил на него сердитые глаза и в сердцах ответил:
— Рази Рождество жареным гусем пахнет, обалдуй?
— А чем же?
На это я ничего не смог ответить, покраснел и еще пуще рассердился.
Рождество подходило все ближе да ближе. В лавках и булочных уже показались елочные игрушки, пряничные коньки, и рыбки с белыми каемками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские.
За неделю до Рождества Христова нас отпустили на каникулы.
Перед самым отпуском из школы я молил Бога, чтобы Он не допустил двойки за арихметику и тройки за поведение, дабы не прогневать своих родителей и не лишиться праздника и обещанных новых сапог с красными ушками. Бог услышал мою молитву, и в свидетельстве «об успехах и поведении» за арихметику поставил тройку, а за поведение пять с минусом.
Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелят половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его…
Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал: необыкновенный снег… как бы святой! Ветер, шумящий в березах, — тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те… По сугробной дороге мальчишка в валенках вез на санках елку и как чудной чему-то улыбался.
Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово — «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками.
Не зная, куда девать себя от белизны и необычности сегодняшнего дня, я забежал в собор и послушал, как посредине церкви читали пророчества о рождении Христа в Вифлееме; прошелся по базару, где торговали елками, подставил ногу проходящему мальчишке, и оба упали в сугроб; ударил кулаком по залубеневшему тулупу мужика, за что тот обозвал меня «шулды-булды»; перебрался через забор в городской сад (хотя ворота и были открыты). В саду никого, — одна заметель да свист в деревьях. Неведомо отчего бросился с разлету в глубокий сугроб и губами прильнул к снегу. Умаявшись от беготни по метели, сизый и оледеневший, пришел домой и увидел под иконами маленькую елку… Сел с нею рядом и стал петь сперва бормотой, а потом все громче да громче: «Дева днесь пресущественного рождает», и вместо «волсви со звездою путешествуют» пропел: «волки со звездою путешествуют».
Отец, послушав мое пение, сказал:
— Но не дурак ли ты? Где это видано, чтобы волки со звездою путешествовали?
Мать палила для студня телячьи ноги. Мне очень хотелось есть, но до звезды нельзя. Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях:
— Наверное, шел тогда снег и маленькому Иисусу было дюже холодно!
И мне до того стало жалко Его, что я заплакал.
— Ты что заканючил? — спросили меня с беспокойством.
— Ничего. Пальцы я отморозил.
— И поделом тебе, неслуху! Поменьше бы олетывал в такую зябь!
И вот наступил, наконец, рождественский вечер. Перекрестясь на иконы, во всем новом, мы пошли ко всенощной в церковь Спаса-Преображения. Метель утихла, и много звезд выбежало на небо. Среди них я долго искал рождественскую звезду и, к великой своей обрадованности, нашел ее. Она сияла ярче всех и отливала голубыми огнями.
Вот мы и в церкви. Под ногами ельник, и кругом, куда ни взглянешь — отовсюду идет сияние. Даже толстопузый староста, которого все называют «жилой», и тот сияет, как святой угодник. На клиросе торговец Силантий читал «великое повечерие». Голос у Силантия сиплый и пришепетывающий,— в другое время все на него роптали за гугнивое чтение, но сегодня, по случаю великого праздника, слушали его со вниманием и даже крестились. В густой толпе я увидел Гришку. Протискался к нему и шепнул на ухо:
— Я видел на небе рождественскую звезду… Большая и голубая!
Гришка покосился на меня и пробурчал:
— Звезда эта обыкновенная! Вега называется. Ее завсегда видать можно!
Я рассердился на Гришку и толкнул его в бок. Какой-то дяденька дал мне за озорство щелчка по затылку, а Гришка прошипел:
— После службы и от меня получишь!
Читал Силантий долго-долго… Вдруг он сделал маленькую передышку и строго оглянулся по сторонам. Все почувствовали, что сейчас произойдет нечто особенное и важное. Тишина в церкви стала еще тише. Силантий повысил голос и раздельно, громко, с неожиданной для него приязненностью, воскликнул:
— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!
Рассыпанные слова его светло и громогласно подхватил хор:
— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!
Батюшка в белой ризе открыл Царские врата, и в алтаре было белым-бело от серебряной парчи на престоле и жертвеннике.
— Услышите до последних земли, яко с нами Бог, — гремел хор всеми лучшими в городе голосами. — Могущии покоряйтеся, яко с нами Бог… Живущий во стране и сени смертней свет возсияет на Вы, яко с нами Бог. Яко отроча родися нам, Сын, и дадеся нам — яко с нами Бог… И мира Его нет предела, — яко с нами Бог!
Когда пропели эту высокую песню, то закрыли Царские врата, и Силантий опять стал читать. Читал он теперь бодро и ясно, словно песня, только что отзвучавшая, посеребрила его тусклый голос.
После возгласа, сделанного священником, тонко-тонко зазвенел на клиросе камертон, и хор улыбающимися голосами запел «Рождество Твое, Христе Боже наш».
После рождественской службы дома зазорили (по выражению матери) елку от лампадного огня. Елка наша была украшена конфетами, яблоками и розовыми баранками.
В этот усветленный вечер мне опять снилась серебряная метель, и как будто бы сквозь вздымы ее шли волки на задних лапах и у каждого из них было по звезде, все они пели «Рождество Твое, Христе Боже наш».