Шум, бывший здесь прошлое воскресенье, подает мне повод напомнить вам о благоговейном стоянии в храме Божием.
Не того ради хочу сказать об этом слово — другое, чтобы обличить кого, потому что из тех, кто виноват, может быть, никого нет ныне здесь с нами, а если и есть кто, давно, верно, осудил сам себя и обличил, — но того ради, чтобы не пропустить этого случая без замечания и не навесть кого-либо на мысль, что это ничего.
Как ничего?! Положите, что вошел бы сюда тогда какой-нибудь невер, или раскольник, или лютеранин и католик. Что подумал бы он о нас?! — И так это-то православные? — сказал бы он в себе! — Так это-то Церковь православная! Собрались они сюда все — больше и малые, и светские, и духовные. Православие свое торжествуют, а какой тут беспорядок! Что же это у них за вера? — Подумав так, соблазнился бы — и после уж не говори ему о святой вере нашей православной. И выходит, что в день торжества Православия мы посрамили Православие и мать свою — святую Церковь православную. И оправдаться нечем.
Что нас было много, это не оправдание. Ведь это, когда на рынке много собирается народу, неизбежно быть шуму и говору. А в церкви — чем больше людей, тем невозмутимою должна быть тишина и глубже молчание! Господь сказал: где два и три собрани во имя Мое, там и Я посреди. Не тем ли паче Он посреди, когда собираются не два и три, а сотни и тысячи? Господь же есть Бог мира и тишины. Опять — у каждого из нас есть ангел-хранитель, ангел мирный и тихий. Здесь была тысяча ангелов таких. Какой глубокой тишине следовало бы быть здесь под осенением их, в присутствии Самого Господа?! Так Тайнозритель видит на небе тьмы бесплотных и 12 раз 12 тысяч святых, а слышит что? — и бысть, говорит, тишина велия.
Так и у нас здесь следовало бы быть великой тишине, если бы мы внимали себе и тому, зачем собираемся сюда. Как не стало такого внимания, то мысли разорялись и мы забыли — и себя, и место, и начали безобразничать. Ангелы отступили от нас, и Господь отвратил лице Свое, а от этого еще хуже стало у нас.
Не говорите: соблазн большой — как устоять? Зачем сюда зайти соблазну?! Тут ему не место. Он и не зашел бы, если бы мы сами не занесли его. Если ж сами занесли, на чей соблазн слагать вину, как на нечто чуждое нас, независимое от нас и враждебное нам? Пусть даже был сторонний соблазн: тут то и следовало показать свою твердость. Что за добродетель, если мало — мало препятствие и искушение, мы поддаемся и отступаем? Когда один кто, и молчит — какая тут добродетель? А когда тысячи соберутся — и так тихо, как бы тут был один или будто никого нет, — вот истинная добродетель! Ужели ж у нас дух благочестия так подвижен, что от малого стороннего приражения приходит в смятение, сам возмущается и все вокруг возмущает, подобно воздуху, который легко колеблется и колеблет все, что в нем? Если так, то невелика похвала наша. Если невелика похвала, то надо озаботиться увеличить ее, т.е. надобно так утвердить свой дух в благоговеинстве, когда бываем в храмах Божиих, чтобы его ничто не могло колебать и возмущать, чтоб он был, как камень среди моря, в который волны бьют, а он стоит, или как какое твердое здание, вокруг которого в бурю ветреную воздух в смятении, а оно стоит неподвижно. Стяжевается такая добродетель неленостным упражнением в ней; упражнение же сие уместно только в храме. Благоговеинству в храмах можно научиться только благоговейным в них стоянием. Ходи чаще в храм и всякий раз напрягайся хранить в нем благоговение. Этим приобретешь навык благоговейного стояния и стяжешь дух благоговеинства, который потом пребудет в тебе и вне храма и всю жизнь преобразует. Вот этому и положи отселе научаться, кто еще не научился.
